"Я ПОЗНАКОМИЛСЯ С БЕЗДНОЙ НАРОДУ САМОГО ПОРЯДОЧНОГО"

А. Н. Кочетков

(Нижегородский государственный лингвистический

университет им. Н.А. Добролюбова)

 

Международный Симпозиум "Антропология Достоевского" был организован и проведен Болгарским обществом Достоевского и Институтом литературы Болгарской Академии наук в Софийском университете им. Св. Климента Охридского в октябре 2018 года. 

 

 Основной вопрос Симпозиума - "Человек как проблема и объект изображения в мире Достоевского".

Вдохновитель, организатор и главное действующее (в самом прямом значении этого слова) лицо Симпозиума - доктор филологических наук, председатель Болгарского общества Достоевского Эмил Димитров. В интервью перед симпозиумом Э. Димитров так определяет его основную задачу: "Подобный масштабный научный форум, посвященный творчеству Достоевского, организуется впервые в Болгарии, да и вообще на Балканах. Его миссию я бы сформулировал так: симпозиум поможет нам в Болгарии как бы „раз и навсегда“ сделать Достоевского „своим“, т. е. неотъемлемой частью нашей „внутренней“ культуры мышления. Во-вторых, форум предоставит отличную возможность нашей стране и культуре по достоинству отдать должное Федору Михайловичу Достоевскому – великому защитнику и заступнику болгарского народа в судьбоносный момент его истории; в этом году мы отмечаем 140 лет Освобождения Болгарии. В-третьих, уже нет сомнения, что симпозиум предоставит прекрасную возможность привлечь к нашему делу новых исследователей из Болгарии и других стран мира. Иначе говоря, вполне реальна возможность обновления международного научного сообщества, для которого, как мы все знаем, „нет ни  Еллина, ни Иудея“. И – last but not least – мы  в Болгарском обществе Достоевского надеемся распространить на международное научное сообщество одну из основных особенностей нашего общества, в котором для постижения тайны Достоевского подружились специалисты самого разного профиля" [1].

Э. Димитров объясняет тему Симпозиума: "Всем исследователям, да и „обычным“ читателям, прекрасно известна мысль молодого Достоевского о том, что „Человек есть тайна“. Можно утверждать, что мы, „специалисты по Достоевскому“, занимаемся раскрытием тайны как бы второго порядка; Достоевский занимался тайной человека, а мы – тайной этой тайны. Тема симпозиума – „Антропология Достоевского“, а это – метонимия для всего творчества Достоевского, потому что все, что там есть, в действительности – одна антропология. По-моему, основной вопрос антропологии Достоевского – не „Что такое человек?“ (как, скажем, у Канта), а „Как человек возможен?“ Испытание предельных оснований человека и человечности, апробирование границ этой человечности, по ту сторону которых человек становится чем-то иным – недочеловеком или сверхчеловеком („человекобогом“, согласно Кириллову), постановка предельных вопросов в стесненном пространстве на границе времени – все это является спецификой постановки проблемы человека, по Достоевскому. ... Несомненно, антропологию Достоевского можно читать и интерпретировать в разных перспективах – святоотеческой, православно-аскетической, модернистко-европейской или в традиции русской религиозно-философской мысли – и наш симпозиум, разумеется, будет с этим считаться. ... В духе Хайдеггера могу сказать, что цель нашего симпозиума – раскрыть тайну человека по Достоевскому, но сохранить тайну как тайну. Наш форум – лишь один из важных шагов по этому пути…"[1].

 

Цель настоящей статьи - ориентировать читателя в многоголосье проблем, обсуждавшихся во время Симпозиума.

 

Камертоном Симпозиума стал пленарный доклад С.С. Хоружего "Эсхатология Достоевского в контексте и в свете современного ренессанса эсхатологии", воспринятый как интеллектуальная сенсация. С.С. Хоружий выделил несколько проблемных вопросов: эсхатологическая оптика Достоевского, эсхатологический дискурс писателя в сжатой реконструкции, полифония эсхатологических сценариев и открытый финал. Особый интерес вызвала финальная часть доклада - "Достоевский  и современная  апокалиптика".

 

Отдельным пунктом выделю доклады болгарских коллег, которые отражают их философские и литературоведческие предпочтения и поиски.

 

 Эмил Димитров темой "Пол у Достоевского: страсть, сладострастие, разврат" привлек каждого, у кого учащенно бьется филологический пульс при упоминании мира страстей Достоевского: "мир, который антиномически напряжен не только по "онтологической вертикали" бытие - небытие, добро - зло, Бог - Дьявол, но и по социально-антропологической  горизонтали "мужское - женское" [2. С. 24]. Ученый выделил "триаду сексуальности" (страсть - сладострастие - разврат) и показал, что она "насквозь онтологична и персоналистична у Достоевского ... в конечном счете она фиксирует и три ступени "нисхождения личности, а именно: лик - лицо - личина" [2. С. 25].

Пламен Антов  ("Вазов и Достоевский: Тень Раскольникова в "Под игом") представил часть своего монографического исследования, в котором внимание концентрируется на двух сюжетах: отношение читателя Вазова к личности и творчеству русского писателя и поиск проблематики романов Достоевского в творчестве болгарского классика. На примере анализа романа "Под игом" П. Антов показал, "как одни и те же эстетические явления используются при решении совершенно разных творческих задач" [2. С. 8].

Стоян Асенов ("Проблема смерти в романе "Идиот") рассматривает проблему смерти в нескольких аспектах: непосредственный опыт смерти и рассказы о ней в романе; динамика между внутренним описанием событий и их переживанием во внутреннем хронотопе сознания; намерение сознания, основанное на непосредственном опыте смерти и его влияние на формирование опыта вообще [2. С. 8].  .

Мая Горчева ("Записки из подполья Крокодила: комически абсурдистский сюжет как воображаемая ситуация человеческого и как "эксперимент мысли") рассматривает повествовательную схему комически-сатерических произведений. Исследовательница "сформулировала заново понятия антропологии смеха и человека-животного как генератора, ведущего к раскрытию повествования" [2. С. 23].

Мимоза Димитрова ("Князь Мышкин - между пониманием и интерпретацией"), отмечая сложность психоаналитической интерпретации, анализирует отношения князя с молодыми героинями романа и "раскрывает субъективную позицию князя Мышкина". Проводится параллель с фрейдовским анализом "Истории Доры" [2. С. 26].

Нина Димитрова ("Кому нужна психиатрическая правда литературного произведения? Обыкновенное и священное безумие в романе "Бесы") противопоставляет правде психиатрической правду антропологическую и выявляет "соотношение между сумасшествием, шутовством и священным безумием как способами понимания героев романа. Обсуждается неоднозначность отношения Достоевского к феномену юродства" [2. С. 27].

Иван Колев ("Псалмические мотивы в кардиологии Достоевского") выделяет и истолковывает аналогии в изображении человека как главного существа в Псалмах Ветхого Завета и в произведениях Достоевского. Особое внимание автор уделяет  генезису страстей и зарождению антропологии самонаблюдения [2. С. 33].

Нева Крыстева ("Достоевский: Антропология как musica humana") отмечает, что "антропология по отношению к творчеству Достоевского, особенно в современном звучании термина и как университетская дисциплина, не является достаточно объёмной и требует расширения дискурса: антропология и теология, антропология и аскетика, антропология и философия и т. д.", и  "человека Достоевского можно понять именно в контексте христологической антропологии" [2. С. 36]. Автор изучает три musicas, выделенные Боэцием, на примере творчества Достоевского.

Филип Куманов ("Достоевский и демоны доносительства") исследует отношение Достоевского к проблеме доносительства и связывает важность выбранной темы с современностью [2. С. 38-39].

 

 У Симпозиума есть важный содержательный пласт - исследование философской и художественной антропологии Достоевского.

 

Анастасия Гачева ("Антропология и историософия Достоевского: философский контекст") рассматривает взаимопереплетенность историософии и антропологии в творчестве Достоевского и показывает, "как отзываются в его прозе и публицистике антропологические и историософские концепции русских мыслителей 1940-1979-х гг." [2.  C. 19].

Патриарх современного достоевсковедения Тойофуса Киносита ("Святоотеческая идея «смиренномудрие» и Достоевский") основополагающей идеей в антропологии Достоевского считает «смиренномудрие». Ученый считает, что в нравственном формировании  писателя «смиренномудрие» играет важную роль, и полагает, "что «смиренномудрие» в духе Исаака Сирина и в духе Сергия Радонежского, наследованное Достоевским, не случайно".

Анастасия Кошечко ("Экзистенциальная судьба Ф.М. Достоевского: способы отражения в слове") исследует источники формирования экзистенциального мирообраза в творчестве писателя, особое внимание уделяется "анализу экзистенциальных смыслов творчества писателя и соответствующих им способов текстопорождения" [2. С. 35].

Алексей Козырев ("Мира этого Божьего - не принимаю": гностицизм Достоевского или Ивана Карамазова?") приходит к выводу о том, что "попытки навязать Достоевскому гностицизм или манихейство ... относятся скорее к области теологических экзерсисов, чем к  реальному облику Достоевского" [2. С. 32].

  Никита Нанков ("An Anthropology of the Human: Romanticism, Hegel's "Phanomenologie des Geistes", and Dostoevsky's "Igrok") отметил двойственное отношение Достоевского к романтизму и провел параллель между "Феноменологией духа" Гегеля и "Игроком" Достоевского.

Наохито Саису ("Понятие "свобода" из разных смысловых контекстов (Библии, православия, западноевропейской философии) в творчестве Достоевского) интересуется, "как пересекаются разные значения "свободы" в диалогах" героев [2. С. 53].

Александр Кочетков ("Художественная антропология Ф.М. Достоевского в исследованиях профессора Н.В. Живолуповой") сделал обзор работ Н. Живолуповой, в которых исследуется эволюция антропологии и смена художественных парадигм в творчестве Достоевского. Рассмотрены ключевые проблемы: феномен Достоевского в современной гуманитарной культуре, эволюция антропологических взглядов писателя в контексте христианской культуры (человека перед Богом), антиномия духовного и телесного, проблема смерти, трансформация нормы христианской этики в кризисном сознании, идея «человека-бога», пророческие идеи писателя в свете его антропологии.

Иван Есаулов ("Кроткое самоубийство как кара и/или воскресение закладчика"), "основываясь на нарративной структуре текста и используя герменевтическую традицию в понимании предметов, ... ставит проблему "ты" и "я", как она репрезентируется в "Кроткой" [2. С. 28].

Агнеш Дуккон ("Человек с эпитетами: образы "лишнего", "подпольного", "смешного" и "сверхчеловека" у Достоевского") анализирует и сопоставляет "антропологические феномены "лишний", "подпольный", "смешной" и "сверхчеловек", указывает на литературные связи этих образов" [2. С. 27] и предлагает "сначала выяснить, под какой маской скрывается этот знаменитый "русский феномен" ("лишний человек" - А.К.) и потом найти связи его с другими антропологическими типами" [2. С. 28].

Ольга Богданова ("Усадебные" герои Достоевского и русская революция 1917 года") отмечает, что "герои-помещики и герои-крестьяне - продукты той особой "усадебной культуры", которая сложилась в России XVIII-XIX вв. как преодоление культурно-психологического раскола русской нации, вызванного реформами Петра I", и сопоставляет "разрушителей социокультурного равновесия" у Достоевского с героями русских писателей начала XX века [2. С. 13].

Thais Figueiredo Chaves ("Suicide and the Anthropocentric Hell in Dostoevsky's Demons") задается вопросом: что собой представляет человек в "Бесах" и "анализирует самоубийство как метафору катастрофических результатов, которые получают герои,  сосредоточенные только на антропоцентрической стороне жизни" [2. С. 63].

Андрей Шишкин ("Вяч. Иванов и открытие Достоевского в начале ХХ века") анализирует интерпретацию Достоевского представителями Серебряного века,  ее специфику у Вяч. Иванова. Был представлен новый перевод работы Иванова "Достоевский: трагедия - миф - мистика", изданный малым тиражом для участников Симпозиума.

Олег Марченко ("Несколько замечаний к теме: Достоевский в размышлениях Вячеслава Иванова") рассматривает Достоевского, "используя понятие "концептуальный персонаж (Делез/Гваттари) в согласии с характерной для интеллектуалов русского Серебряного века стратегией "мифотворчества"[2. С. 43].

Дмитрий Боснак ("Категория воли, познания и любви в рецепции романов Достоевского в философско-эстетическом мировоззрении Вяч. Иванова") "выясняет порядок зависимости категорий воли, познания и любви в ивановской модели мира" и "вносит некоторые прояснения в критическую по отношению к Иванову позицию Бахтина" [2. С. 14].

Мария Кандида Гидини ("Невозможная исповедь. Заметки о психологической прозе Ф.М. Достоевского") определяет исповедь как "слово, запертое в себе, но отчаянно пытающееся выйти к другому, с изначальным осознанием того, что это невозможно". У Достоевского искренность исповеди связана "с августинской непостижимостью самого "я" и с проблематичностью самого присутствия настоящего адресата, часто замененного целым рядом двойников" [2. С. 20-21].

Юлия Сытина ("Вопрос о "дважды два" в русской классике: некоторые наблюдения") считает, что "доминантным для русской культуры следует ... признать неприятие "законничества" формулы 2х2=4, что в основе своей восходит, в конечном счете, к предпочтению Благодати перед Законом, к убежденности в первостепенной важности веры и милосердия, а не рационального научного познания и непреклонной "законнической" логики"  [2. C. 59].

Елена Быстрова ("Физиогномика в творчестве Федора Достоевского") исследует "проявление внутреннего состояния героя, его эмоций и переживаний на внешности", а также "слова-фиксаторы ... кратковременного телесного проявления: "вдруг" и "на мгновение" [2. С. 15].

Алессандра Елиза Визиони ("Шигалевщина как "технизированный миф") подробно рассматривает "механизмы создания дистопии Петра Верховенского", опираясь на "размышления итальянского исследователя Фурио Йези по поводу стратегий манипуляции коллективной памятью, которыми нацифашизм подчинил народы" [2. С. 16].

Christoph Garstka ("Osama bin Stavrogin - The Character of Nihilistic Terrorism in Dostoevsky's "Demons". A Critical Approach to the Theses Proposed by André Gluksman and Others") рассматривает идеи французского философа А. Глюксмана, "установившего прямую связь студентов-нигилистов 1860-70х гг., изображенных Достоевским в "Бесах", с исламистскими террористами Аль-Кайды в начале 21-го века" [2. С. 19].

André Michels ("The Dostoevskian Tragic and the Russian Tragedy") призывает "пересмотреть трагическое у Достоевского в его подлинном политическом и духовном измерении" [2. С.44].

Андреа Бертацциони ("Итальянский Достоевский")  определяет, "какое влияние оказывало раньше или оказывает сегодня чтение Достоевского на то, как итальянцы смотрят на мир или смотрят на Россию" [2. C. 11].

Лазарь Милентиевич ("Христос, истина и человек в поэме о Великом инквизиторе") пытается "осветить три главных понятия, которые ... создают нерасчленимую триаду", на основе подготовительных материалов к Братьям Карамазовым" [2. С. 42].

 

Пристального внимания заслуживают доклады, содержащие компаративный анализ.

 

Наталия Ашимбаева ("Мир Достоевского в произведениях Б. Савинкова и в судьбах русских террористов") анализирует влияние Достоевского на Бориса Савинкова и делает вывод о том, что "прототипическое сходство революционеров-террористов 1900-х годов, изображенных Савинковым, с героями Достоевского подчеркивает трагическую прозорливость писателя в исследованиях судеб "русских мальчиков" на историческом пути России в ХХ веке" [2. С. 10].

Вера Бирон ("Достоевский и Тургенев. 35-летний диалог (К 200-летию со дня рождения И.С. Тургенева") определяет отношения двух великих современников  как "дружба-вражда" и "прослеживает на примере творчества одного и другого писателя их точки сближений и расхождений" [2. С. 12].

Уго Перси ("Персонажи Федора Достоевского в восприятии немецких модернистов") показывает отличие "сверхчеловеческих" личностей у Достоевского от героев модернизма и объясняет особенности восприятия героев Достоевского  немецкими модернистами [2. С. 48].

Розанна Казари ("Кризис человека. Философское мышление Достоевского" (1948) итальянского философа Ремо Кантони как оригинальный вклад в изучение творчества Достоевского в Италии") установила, что работа Р. Кантони "фактически предвосхищает главные позиции Бахтина", "для Кантони Достоевский является великим "современным" мыслителем, который, как "сейсмограф", регистрирует подземные толчки переходной эпохи", и великим художником, создавшим новую форму романа" [2. С. 29].

Галина Сабат ("Рецепция философской антропологии Ф. Достоевского в романе Е. Замятина "Мы") показывает, что в романах обоих писателей "возникает конфликт между личностью и обществом, который базируется на вечном столкновении свободы и счастья". "Ф. Достоевский и Е. Замятин призывают не допустить разрыва между личностью и ее предназначением, предостерегают перед социальными катастрофами, перед антигуманностью, антиприродностью, схематизмом, стандартизацией, духовным убожеством" [2. С. 52-53].

 

150-летию романа "Идиот" Симпозиум посвятил тему "Проблема человека в романе "Идиот".

 

Елена Степанян ("Оговорка как способ постижения личности в романе "Идиот") считает "оговорочные" слова и выражения, "молекулы" текста Достоевского,  исключительно важными; выделенные "лексические средства создают особого рода атмосферность текста: явление, лицо, событие предстает в дымке разнообразных возможностей. Текст Достоевского оказывается насыщенным "оговорочной информацией", оказывающейся необычайно существенной" [2. С. 57].

Елена Сафронова ("Мифологема Сибири в художественной антропологии романа "Идиот") отмечает присутствие сибирской топографии в романах Достоевского и детально исследует мифологему Сибири и ее семантику в романе "Идиот".

Павел Фокин ("Борьба за кротость. Сила кротости и её испытание в романе Ф.М. Достоевского "Идиот") считает, что именно кротких героев "наиболее сильными в мире Достоевского. ... Им отведена роль устоев и скреп." Одновременно "Достоевский допускает и признает возможность исторического отступления кротости, вытеснения её с арены социальных битв" [2. С. 62-63].      

Markos Galounis ("Secularism in Dostoevsky's "The Idiot") отмечает влияние Достоевского на канадского философа Чарльза Тейлора и рассматривает роман "Идиот" в свете мнения философа о росте секуляризма [2. С. 18].

Светлана Войткевич ("Положительно прекрасный человек" в опере М. Вайнберга "Идиот") объясняет, как создатели оперы "смогли передать средствами современной оперы образную и философскую сложность романа "Идиот" [2. С. 17].

Сэйитиро Такахаси ("Проблема теории "необыкновенного человека" в романе "Идиот") пытается "выяснить опасность теории "необыкновенного человека" и показать роль Ипполита, подобную роли Яго в пьесе Шекспира, и Лебедева, приводящего героев к гибели" [2. С. 60].

Peter Gregory Winsky ("I Opened to My Beloved, But My Beloved Had Withdrawn": The Anthropological Foundations of Prince Myshkin's Failure in "Идиот") "в свете  современного православного персонализма прослеживает, как бессилие Мышкина как героя в образе сентиментального мечтателя или юродивого раскрывает основополагающую правду о концепции человека Достоевского" [2. С. 61].

Takayoshi Shimizu ("The Soul Healing Anthropology of "Idiot") отмечает, что "герой романа показывает пример глубокого сострадания. Можно сказать, что будущее возрождение Рогожина должно пройти через глубокое сострадание и бесконечное смирение Мышкина. Именно такое поведение мы бы назвали антропологией исцеления души" [2. С. 64].

 

Круглый стол: "Идиот" Достоевского и "Идиот" А. Куросавы"

 

Перед обсуждением участники и гости Симпозиума просмотрели один из вариантов фильма А. Куросавы.

Сэйитиро Такахаси ("Роман "Идиот" и тема врачей в фильмах Акиры Куросавы") обратил внимание на акцент А. Куросавы на теме "Врачи, которые спасают пациентов". "Куросава считал тему врача (человека), который всеми силами спасает пациентов, существенной в произведениях Ф.М. Достоевского" [2. С. 67-68].

Toshifumi Makita ("Present Place of Akira Kurosawa Study in Japan") познакомил участников Симпозиума с афишами фильмов А. Куросавы, а также отметил, что существующая версия фильма режиссера значительно сокращена [2. С. 68].

В дополнение к сказанному Э. Димитров объяснил, почему отсутствовали афиши фильма А. Куросавы во времена коммунистической Болгарии.

 

Эмил Димитров ("В свете "Расёмона": "Идиот" Достоевского и "Идиот" Куросавы") доказательно показал, что "самые важные смысловые пересечения и совпадения между темами "Расёмона" и "Идиота" лежат в плоскости антропологической проблематики и трактовки природы человека, который всегда открыт злу, а ложь является неотъемлемой частью его сущности. Бытие человека есть "бытие-во-лжи"; истина не очевидна, она закрыта, потому что антропологична, она сложно опосредована отношениями между людьми или персонажами произведения" [2. С. 70].

 

На круглом столе сложился интересный дискуссионный диалог, проявивший вовлеченность участников в тему "Достоевский - Куросава".

 

К сожалению, некоторые коллеги по разным причинам не смогли приехать на Симпозиум, но они, безусловно, заслуживают упоминания в настоящем обзоре.

Валерий Подорога ("План и время (Ф. Достоевский). Аналитическая антропология литературы") отмечает, что "план-сценарий" будущего романа у Достоевского не является "гарантией успешного завершения произведения, скорее анти-план: планируемое нарушается внезапностью вносимых изменений. ... "План" у Достоевского нужно понимать как некое парадоксальное соединение проекции (будущее) и ее отрицания (переход через настоящее в прошлое)". "План развертывается в виде сценариев с хорошо прописанными деталями и соотнесен с другими планами, также выходящими за собственные границы".  Другое наблюдение  философа касается запрещения касания у Достоевского - "и не потому, что оно действительно запрещено, а потому, что там нет тел, которые бы могли удержать границу собственного образа по отношению к телу Другого". Отмечается, что "литература Достоевского была ориентирована на доминанту слуха (слышать/слушать), скорее "ослепшая", не просто невидящая, а незнающая, что значит видеть" [2. С. 49-51].

Жорди Морильяс ("Мышкин против Раскольникова, или что значит быть человеком") анализирует две концепции человека - "великого человека" Раскольникова и "положительно прекрасного человека" Мышкина - для того, чтобы ответить на вопрос, почему Раскольников не смог стать - в романе! - "необыкновенным человеком" и почему Мышкин является одной из величайших творческих неудач Достоевского" [2. С. 45].

Виктор Троицкий ("Два мифологических образа в философской антропологии Ф.М. Достоевского") рассматривает две тематические области: "косые лучи" и "история Шлоссера, еж и топор". "Мифологема "косых лучей" у Достоевского фиксирует (задает) направление от человека к Богу и миру в целом и репрезентирует провиденциальное, мифологема "история Шлоссера, еж и топор" - целиком в сфере вещного, эмпирического мира человека и репрезентирует случайное" [2. С. 61].

Анатолий Ахутин ("Человек Достоевского в глобальном мире: скандал и внутренняя речь") считает, что "битва", развертывающаяся в сердцах и умах современного человека ...  предельная по своему размаху и смысловой глубине... Парадокс в том, что на поле этой битвы встречаются не только "дьявол c Богом", но разные откровения, разные смыслы добра и зла, разные опыты быть человеком в мирах, открытых этими откровениями. ... Анализ феномена "скандала" в романах Достоевского, проведенный М. Бахтиным, помогает понять смысл этого парадокса" [2. С. 9].

  Генрих Папроцки ("Идея Софии  и герои произведений Ф.М. Достоевского") представил "попытку интерпретации творчества великого писателя как христианского ответа на вопрос о существовании зла в мире" [2. С. 48].

Vladimir Smith-Mesa ("Dostoevsky in Carpentier: Идиот & El Acoso") рассказывает о личном впечатлении от открытия для себя Достоевского, о распространении, переводах и интерпретациях произведений писателя в испаноязычном мире. Проводится параллель между романом "Идиот" и романом кубинского романиста Карпентьера "El Acoso".

Инна Гажева ("Я... был счастлив иначе": "иное счастье" в романе Ф.М. Достоевского "Идиот") рассматривает концепт "счастье" в романе, отмечая что "в системе связей с концептами "зрения, вИдения", "света" и "детскости" раскрывается в романе концепт "счастье" [2. С. 17].

Мария Плюханова ("Цветы у гроба в романе "Идиот" и других") опирается на положения Вяч. Иванова о "реалистическом символизме" Достоевского и др. и указывает на "глубинную близость "Вечного мужа" и "Идиота" на уровне мифа - по Иванову: гибель страдающей и поруганной Души мира" [2. С. 48].

Giuseppe Ghini ("The Tripartite Dostoevsky's Hero") исследует трансцендентальность героев Достоевского [2. С. 21].

 

Я перечислил названия докладов прежде всего потому, что они хорошо обнаруживают смысловую структуру Симпозиума. Полиаспектность и сложность темы Симпозиума дают важные стимулы для дальнейших эпистемологических размышлений: Достоевский остается открытым для философского постижения.

Последуем совету Эмила Димитрова: "Читать и изучать Достоевского – важно, но не достаточно. Нужно еще, чтобы писатель и мыслитель стал твоим спутником, твоим другом на жизненном пути" [1].

 

***

Интеллектуальное сообщество, сложившееся на Симпозиуме вокруг Эмила Димитрова, заслуживает самой высокой оценки: это crème de la crème  современной философии и литературоведения.

Симфоническая личность Эмила, доброжелательность и чуткость его супруги Мимозы  Димитровой создали особую атмосферу, дали ощущение общения с давно знакомыми друзьями.  Гармонично в научные дискуссии вошла и культурная программа, ярко проявившая любовь Эмила к Болгарии: Музей иконы в Кафедральном соборе Александра Невского, хоровое пение талантливых софийских школьников, зажигательные фольклорные танцы, посещение Рильского монастыря и беседа с его настоятелем.

 

 Благодаря ви много, Емил!

 

Литература

  1. Димитров Э. "Основной вопрос антропологии Достоевского - „Как человек возможен?“" [Электронный ресурс] // https://philologist.livejournal.com/10003962.html (дата обращения 03.01.2019).
  2. Международный симпозиум "Антропология Достоевского". Человек как проблема и объект изображения в мире Достоевского. Тезисы и аннотации докладов. София: Българско общество "Ф. Достоевски", 2018.