Maria Candida Ghidini, Dostoevskij, Salerno Editrice, Roma 2017, pp. 320.

Introduzione

I. «La vitalità di un gatto». Una vita travagliata

II. Dostoevskij prima della catastrofe. L’inquieta ricerca dell’uomo nell’uomo

1. Povera gente. L’interiorità nascosta
2. Il sosia. Il reale e il fantastico
3. Il signor Procharčin. La potenza ctonia del denaro
4. Il 1847: La padrona di casa e Cronache di Pietroburgo. Passeggiando per Pietroburgo alla ricerca della Russia
5. Cuori deboli. Vite sotterranee
6. Le notti bianche. Il sogno fagocita la realtà
7. Netočka Nezvanova. La tentazione demoniaca dell’arte di porsi al di sopra della vita
8. Un piccolo eroe. L’io si apre al mondo

III. L’esilio e il ritorno. Il bene naturale non esiste

1. Il sogno dello zietto. Un comico ed evanescente ritorno alla letteratura
2. Il villaggio di Stepančikovo e i suoi abitanti. La misteriosa psicologia del potere
3. Appunti dalla Casa morta. La letteratura si insinua nel sistema penale
4. Umiliati e offesi. Di nuovo San Pietroburgo

IV. Il tempo della civiltà e del progresso. I primi anni sessanta

1. Una storia sconveniente e Note invernali su impressioni estive. Il tempo confuso delle grandi speranze
2. Appunti dal sottosuolo. L’impossibile confessione dell’anima
3. Il coccodrillo e Il giocatore. L’Europa dentro e l’Europa fuori la Russia

V. La maturità: alla ricerca della parola futura

1. Delitto e castigo. Davanti al sepolcro di Lazzaro
2. L’idiota. L’ardua incarnazione del Bene
3. L’eterno marito. Il circolo vizioso di vittima e carnefice
4. I demoni. La satira sociale e la tragedia del Male
5. L’adolescente. La disgregazione generale
6. I fratelli Karamazov. Le «questioni maledette» tra storia e mito
7. Diario di uno scrittore. Oltre la letteratura

Bibliografia essenziale


Si rimane abbagliati dalla ricchezza di pensiero creata nel tempo dall’incontro con Dostoevskij. Nella ricezione della sua opera ha finito per prevalere una grande saturazione di idee: i dialoghi appassionati che si agitano nei suoi romanzi hanno smosso molta terra e piantato molti semi. Si rischia, però, di incrostare la percezione del testo con le tante letture, dimenticando il profondo radicamento dell’opera nella sua epoca e nel contesto letterario che ha contribuito a generarla. Dostoevskij mette in relazione dimensioni diverse: quella concreta storico-sociale e quella delle «questioni maledette» del destino dell’uomo e del cosmo. “Tutto il reale non si esaurisce nell'esistente, perché una sua parte enorme vi è racchiusa come parola futura, sotterranea, ancora non detta. Raramente appaiono dei profeti che indovinano ed esprimono questa parola integra.”

Per tutta la vita Fedor Michajlovič è alla ricerca di una realtà che trabocchi dalla concretezza immediatamente visibile. Tende alla parola futura, ancora non detta; la sua scrittura, in qualche modo strano e sghembo, si tiene nell'orizzonte della profezia.

Pare strano, però, che questo futuro sia sentito come qualcosa di sotterraneo e non celeste. Fin dall'inizio egli sembra dominato da un immaginario strettamente legato alla terra, al mondo ctonio. La sua facoltà narrativa trova sostegno ed espressione in un complesso di immagini terragne che, nei vari momenti della sua vita, evolveranno in idee e prese di posizioni. Sotto forma di infinite variazioni, l'archetipo della terra costituisce, così, un momento centrale da cui tutto passa. In Dostoevskij ogni immagine e ogni idea esiste solo se in stretta relazione con il suo opposto: l'inquietante dimensione ctonia germina nel pollone, nella fecondità profonda e vivificatrice dell'umida Madre Terra. Dai bui recessi della počva (l'humus, il suolo) nascerà allora la speranza della comunione universale, per Dostoevskij fondata sull'appartenenza al proprio popolo, sul legame “chimico” dell'uomo con la terra natia.

E cosí la sua scrittura tangibile vive di un sostrato antico, mitologico, archetipico, che risale alle fonti della letteratura europea e assume un valore autenticamente figurale, perché allarga il particolare infimo fino all’infinito. Il libro propone un percorso di lettura di opera in opera, sciogliendo i grandi temi in una narrazione vicina ai testi, quelli di Dostoevskij e quelli degli scrittori in un modo o nell’altro a lui vicini. È impossibile studiare le opere dostoevskijane senza considerare il contesto sociale, politico, economico e culturale da cui sono nate; esse sono una potente sintesi delle questioni del suo tempo, di cui Dostoevskij non fu solo un testimone, ma anche un attivo e coinvolto attore. Egli vive e rappresenta un momento storico cruciale, elevando però la caoticità della Storia a rappresentazione di un caos universale primigenio.




Введение

I. «Кошачья живучесть». Многострадальная жизнь

II. Достоевский до катастрофы. Неугомонный поиск человека в человеке

1. Бедные люди. Сокровенный духовный мир
2. Двойник. Реальное и фантастическое
3. Господин Прохарчин. Хтоническая власть денег
4. В 1847 году: Хозяйка и Петербургская летопись. Прогулки по Петербургу в поисках России
5. Слабые сердца. Подпольные жизни
6. Белые ночи. Сон поглощает реальность
7. Неточка Незванова. Демонический соблазн искусства поставить себя выше жизни
8. Маленький герой. «Я» открывает для себя мир

III. Ссылка и возвращение. Естественное добро не существует

1. Дядюшкин сон. Комическое и ускользающее возвращение к литературе
2. Село Степанчиково и его обитатели. Таинственная психология власти
3. Записки из мертвого дома. Литература проскальзывает в систему уголовного права
4. Униженные и оскорбленные. Снова Санкт-Петербург

IV. Время цивилизации и прогресса. Начало шестидесятых годов

1. Скверный анекдот и Зимние заметки о летних впечатлениях. Смутное время больших надежд
2. Записки из подполья. Невозможная исповедь души
3. Крокодил и Игрок. Европа внутри и Европа за пределами России

V. Зрелость: в поиске будущего слова

1. Преступление и наказание. При гробнице Лазаря
2. Идиот. Тернистое воплощение Добра
3. Вечный муж. Порочный круг жертвы и палача
4. Бесы. Социальная сатира и трагедия Зла
5. Подросток. Общее разложение
6. Братья Карамазовы. «Проклятые вопросы» между историей и мифом
7. Дневник писателя. Помимо литературы

Библиография


Богатство мысли, возникающее в мировой культуре от встречи с Достоевским на протяжении последних полутора веков, ослепляет. В восприятии его творчества, однако, преобладает большое насыщение идеями: страстные диалоги в его романах посеяли много семян. Тем не менее, существует риск забыть о глубокой укорененности его творчества в эпохе и литературном контексте его времени, которые способствовали его созданию, и перегрузить восприятие текста многочисленными философскими истолкованиями. Достоевский связывает в один узел разные измерения: конкретный историко-социальный пласт и «проклятые вопросы» о судьбе человека и космоса. „Вся действительность не исчерпывается насущным, ибо огромною своею частью заключается в нем в виде еще подспудного, невысказанного будущего слова. Изредка являются пророки, которые угадывают и высказывают это цельное слово.”

Всю свою жизнь Федор Михайлович ищет эту действительность, которая прорывается через видимую конкретность. Стремится к будущему, еще не сказанному слову; его творчество, как-то странно и обходным путем, подразумевает пророчество. Как ни странно, это будущее воспринимается скорее каким-то подземным, а не небесным. С самого начала у Достоевского преобладает круг образов, тесно связанный с землей, с преисподней.

Его манера повествования находит поддержку и выражение в сложном переплетении «землистых» образов, в разные моменты его жизни, развивающиеся в идеи и положения. Архетип земли в виде своих бесконечных вариаций является, таким образом, центральным моментом его творчества. У Достоевского каждый образ и каждая идея существует только в тесной взаимосвязи с ее противоположностью, жуткий подпольный мир прорастает в росток, в глубокую животворную плодородность влажной Матери-Земли. Из темных тайников почвы рождается надежда универсальной соборности, для Достоевского основанная на народности, на “химической связи“ человека с родной землей.

Итак, произведения Достоевского живут античным, мифологическим, архетипическим субстратом, восходящим к источникам европейской литературы и приобретают подлинно фигуральное значение, потому что в них самая маленькая конкретная деталь расширяется вплоть до бесконечности. Книга предлагает путь чтения от произведения к произведению, рассматривая великие темы, держась близко к текстам Достоевского и близких ему писателей. Нельзя изучать произведения Федора Михайловича, не принимая во внимание социального, политического, экономического и культурного контекста, из которого они родились; они являются мощным синтезом всех вопросов своего времени. Достоевский живет в ключевой исторический момент и является его представителем, возвышая хаотичность истории до символа первозданного универсального хаоса.